Неточные совпадения
Дело в том, что он, по инстинкту, начинал проникать, что Лебезятников
не только пошленький и глуповатый человечек, но, может быть, и лгунишка, и что никаких вовсе
не имеет он связей позначительнее даже в
своем кружке, а только
слышал что-нибудь с третьего
голоса; мало того: и дела-то
своего, пропагандного, может,
не знает порядочно, потому что-то уж слишком сбивается и что уж куда ему быть обличителем!
Сие последнее повествуя, рассказывающий возвысил
свой голос. — Жена моя, едва сие
услышала, обняв меня, вскричала: — Нет, мой друг, и я с тобою. — Более выговорить
не могла. Члены ее все ослабели, и она упала бесчувственна в мои объятия. Я, подняв ее со стула, вынес в спальную комнату и
не ведаю, как обед окончался.
Она тоже
не спала всю ночь и всё утро ждала его. Мать и отец были бесспорно согласны и счастливы ее счастьем. Она ждала его. Она первая хотела объявить ему
свое и его счастье. Она готовилась одна встретить его, и радовалась этой мысли, и робела и стыдилась, и сама
не знала, что она сделает. Она
слышала его шаги и
голос и ждала за дверью, пока уйдет mademoiselle Linon. Mademoiselle Linon ушла. Она,
не думая,
не спрашивая себя, как и что, подошла к нему и сделала то, что она сделала.
— Позвольте себя рекомендовать, — начал он мягким и вкрадчивым
голосом, — я здешний охотник Владимир…
Услышав о вашем прибытии и узнав, что вы изволили отправиться на берега нашего пруда, решился, если вам
не будет противно, предложить вам
свои услуги.
Только один мальчик с пальчик
не плакал. Он кричал
своим тоненьким
голосом: «Перестаньте плакать, я вас выведу из лесу»; но братья так громко плакали, что
не слышали его. Когда они
услышали его, он рассказал им, что он накидал на дороге белых камушков и выведет их из леса; они обрадовались и пошли за ним. Мальчик с пальчик шел с камушка на камушек и так довел их до дома.
Он весь день прожил под впечатлением
своего открытия, бродя по лесу,
не желая никого видеть, и все время видел себя на коленях пред Лидией, обнимал ее горячие ноги, чувствовал атлас их кожи на губах, на щеках
своих и
слышал свой голос: «Я тебя люблю».
У него дрожали ноги,
голос звучал где-то высоко в горле, размахивая портфелем, он говорил,
не слыша своих слов, а кругом десятки
голосов кричали...
Зевая и потягиваясь, дремал Черевик у кума, под крытым соломою сараем, между волов, мешков муки и пшеницы, и, кажется, вовсе
не имел желания расстаться с
своими грезами, как вдруг
услышал голос, так же знакомый, как убежище лени — благословенная печь его хаты или шинок дальней родственницы, находившийся
не далее десяти шагов от его порога.
Иногда он как будто и расшевелит ее, она согласится с ним, выслушает задумчиво, если он скажет ей что-нибудь «умное» или «мудреное», а через пять минут, он
слышит, ее
голос где-нибудь вверху уже поет: «Ненаглядный ты мой, как люблю я тебя», или рисует она букет цветов, семейство голубей, портрет с
своего кота, а
не то примолкнет, сидя где-нибудь, и читает книжку «с веселым окончанием» или же болтает неумолкаемо и спорит с Викентьевым.
«И
услышал я
голос с неба, как шум от множества вод и как звук сильного грома, и
услышал голос как бы гуслистов, играющих на гуслях
своих: они поют как бы новую песнь перед престолом и перед четырьмя животными и старцами; и никто
не мог научиться сей песни, кроме сих 144 000 искупленных от земли.
В таком градусе было что-то в
голосе и в лице генерала, что заставляло самых смелых преследователей поскорее удаляться, чтобы
не видеть этого лица,
не слышать голоса человека, на короткое время приходившего к сознанию
своего ужасного положения…
— Молчи, говорят тебе, — топнув ногой,
не своим голосом крикнула Настя. — Бессовестный ты человек!.. Думаешь, плакаться буду, убиваться?..
Не на такую напал!.. Нипочем сокрушаться
не стану…
Слышишь — нипочем… Только вот что скажу я тебе, молодец… Коль заведется у тебя другая — разлучнице
не жить… Да и тебе
не корыстно будет… Помни мое слово!
Я даже
не видал его, а только
слышал из
своего номера его
голос.
И
услышала она, ровно кто вздохнул, за беседкою, и раздался
голос страшный, дикой и зычный, хриплый и сиплый, да и то говорил он еще вполголоса; вздрогнула сначала молодая дочь купецкая, красавица писаная, услыхала
голос зверя лесного, чуда морского, только со страхом
своим совладала и виду, что испужалася,
не показала, и скоро слова его ласковые и приветливые, речи умные и разумные стала слушать она и заслушалась, и стало у ней на сердце радошно.
Он сам даже скинул поскорее с плеч шинель
свою и закричал кучеру
не своим голосом: «Пошел во весь дух домой!» Кучер,
услышавши голос, который произносится обыкновенно в решительные минуты и даже сопровождается кое-чем гораздо действительнейшим, упрятал на всякий случай голову
свою в плечи, замахнулся кнутом и помчался как стрела.
Сусанна Николаевна,
услышав это, одновременно обрадовалась и обмерла от страха, и когда потом возник вопрос о времени отправления Лябьевых в назначенное им место жительства, то она, с
своей стороны, подала
голос за скорейший отъезд их, потому что там они будут жить все-таки на свежем воздухе, а
не в тюрьме.
Как только
услышал солдат о письме, так, даже
не обратив внимания на то, что оно было от какого-то его превосходительства,
не пустил бы, вероятно, Аггея Никитича; но в это время вышел из
своей квартиры Аркадий Михайлыч, собравшийся куда-то уходить, что увидав, солдат радостным
голосом воскликнул...
Сусанна Николаевна с умыслом пожелала
не иметь повязки на глазах, потому что остаться с открытыми глазами в полутемном храме было, как ей думалось, страшнее; а она этого именно и желала, чтобы испытать
свою волю. Сверстов
не ушел, впрочем, совсем из церкви, а удалился только ко входным дверям ее. Сусанна Николаевна
услышала это и повторила ему еще раз, и недовольным
голосом...
В публике, узнавшей
своего любимца, раздалось рукоплескание; трагик,
не слыша ничего этого и проговорив несколько с старавшимся его успокоить Варнером, вместе с ним уходит со сцены, потрясая
своими поднятыми вверх руками; но в воздухе театральной залы как бы еще продолжал слышаться его мелодический и проникающий каждому в душу
голос.
— Идут сюда! —
не своим голосом шептала Авгарь, прислушиваясь к скрипу снега. —
Слышишь? Уж близко…
Он
не противился и, отпустив ее, вздохнул полною грудью. Он
слышал, как она оправляет
свои волосы. Его сердце билось сильно, но ровно и приятно; он чувствовал, как горячая кровь разносит по всем телу какую-то новую сосредоточенную силу. Когда через минуту она сказала ему обычным тоном: «Ну, теперь вернемся к гостям», он с удивлением вслушивался в этот милый
голос, в котором звучали совершенно новые ноты.
Голос ее лился ровно, слова она находила легко и быстро низала их, как разноцветный бисер, на крепкую нить
своего желания очистить сердце от крови и грязи этого дня. Она видела, что мужики точно вросли там, где застала их речь ее,
не шевелятся, смотрят в лицо ей серьезно,
слышала прерывистое дыхание женщины, сидевшей рядом с ней, и все это увеличивало силу ее веры в то, что она говорила и обещала людям…
Скоро стало мне очень плохо. Меня уложили в клети, на дощатом помосте, покрытом войлоком. Как только я опускал голову на
свое ложе, оно вдруг словно принималось качаться подо мною, вроде как лодка на сильной волне, и начинало тошнить. Тяжко рвало. Тогда приходил из избы Петр, по-товарищески хорошо ухаживал за мною, давал пить холодную воду, мочил ею голову.
Слышал я, как в избе мужики пьяными
голосами говорили обо мне, восхваляли, — что вот это барин,
не задирает перед мужиками коса,
не гордый.
Самый обычный способ отрицать существование бога состоит в том, чтобы признавать всегда безусловно справедливым общественное мнение и
не придавать никакого значения тому
голосу бога, который мы непрестанно
слышим в душе
своей.
Пискунок был самый верный раб ее; она делала с ним все, что хотела, держала его на посылках, на побегушках, заставляла обделывать разные
свои делишки и в иную злую минуту изливала на нем
свои душевные ощущения и капризы, так что в коммуне
не в редкость было
услышать пронзительный, бранящийся
голос Лидиньки и жалобный визг пискуна.
Но человек без языка шевельнулся на земле так, как недавно шевельнулся ему навстречу волк в
своей клетке. Он подумал, что это тот, чей
голос он
слышал недавно, такой резкий и враждебный. А если и
не тот самый, то, может быть, садовый сторож, который прогонит его отсюда…
— Стой, бабы!
Не галдеть! — крикнул он, покрывая сразу
своим басом их
голоса. — Орете все, как на базаре. Ничего
не слышу. Говори кто-нибудь одна: в чем дело?
Вопросы и ответы с обеих сторон были одинаково сдержанны и коротки. Сын привык к этой строго военной манере даже в разговорах с отцом, потому что тот
не терпел лишних слов, ни колебанья, ни уклоненья в ответах. И сегодня Иван Осипович держался того же тона: он должен был скрыть от неопытного глаза сына
свое мучительное волнение. Сын, в самом деле, видел только серьезное, неподвижно-спокойное лицо,
слышал в
голосе только холодную строгость.
— Я, сударь мой, проповедников этих
не один десяток
слышал, во всех концах землишки нашей! — продолжал он, повысив
голос и кривя губы. — Я прямо скажу: народу, который весьма подкис в безнадёжности
своей, проповеди эти прямой вред, они ему — как вино и даже много вредней! Людей надо учить сопротивлению, а
не терпению без всякого смысла, надобно внушать им любовь к делу, к деянию!
Он сейчас же сконфузился, опустил голову и с минуту
не смотрел на людей, ожидая отпора
своему окрику. Но люди,
услышав голос хозяина, покорно замолчали: раздавалось только чмоканье, чавканье, тяжёлые вздохи и тихий стук ложек о край чашки.
В тоне
голоса своей жены он
услышал твердую решимость. Она, видимо, далеко
не шутила.
Чудесная это была сказка! Луч месяца рассказывал в ней о
своих странствиях — как он заглядывал на землю и людские жилища и что видел там: он был и в царском чертоге, и в землянке охотника, и в тюрьме, и в больнице… чудесная сказка, но я ее на этот раз вовсе
не слушала. Я только ловила звуки милого
голоса, и сердце мое замирало от сознания, что завтра я уже
не услышу его,
не увижу этого чудесного, доброго лица с гордыми прекрасными глазами и ласковым взглядом.
— Если княжна Джаваха
не позволит сейчас же открыть
свой пюпитр, то, значит, мою книжку украла она!.. —
услышала я резкий и неприятный
голос, и ангельское личико Крошки, перекошенное злой гримаской, глянуло на меня снизу вверх.
Он часто обращался к ней во время обеда, требуя разных мелких услуг: «то-то мне подай, того-то мне налей, выбери мне кусочек по
своему вкусу, потому что, дескать, у нас с невесткой один вкус; напомни мне, что бишь я намедни тебе сказал; расскажи-ка нам, что ты мне тогда-то говорила, я как-то запамятовал…» Наконец, и после обеда: «то поди прикажи, то поди принеси…» и множество тому подобных мелочей, тонких вниманий, ласковых обращений, которые, несмотря на их простую, незатейливую отделку и грубоватую иногда форму, были произносимы таким
голосом, сопровождались таким выражением внутреннего чувства, что ни в ком
не осталось сомнения, что свекор души
не слышит в невестке.
Лежать в душистых полевых лугах, развесив перед собою сетку по верхушкам высокой травы,
слышать вблизи и вдали звонкий бой перепелов, искусно подражать на дудочке тихому, мелодическому
голосу перепелки, замечать, как на него откликаются задорные перепела, как бегут и даже летят они со всех сторон к человеку, наблюдать разные их горячие выходки и забавные проделки, наконец, самому горячиться от удачной или неудачной ловли — признаюсь, всё это в
свое время было очень весело и даже теперь вспоминается
не равнодушно…
Но вскоре самая простая мысль уничтожила все его догадки: он много раз видал
свою незнакомку, но никогда
не слышал ее
голоса, следовательно, если б она была и дочерью боярина Кручины, то,
не увидав ее в лицо, он
не мог узнать ее по одному только
голосу; а сверх того, ему утешительнее было думать, что он ошибся, чем узнать, что его незнакомка — дочь боярина Кручины и невеста пана Гонсевского.
Он чуть
не закричал на жену. Около него суетилась повитуха; болтая в воздухе плачущим ребенком, она что-то убедительно говорила ему, но он ничего
не слышал и
не мог оторвать
своих глаз от страшного лица жены. Губы ее шевелились, он
слышал тихие слова, но
не понимал их. Сидя на краю постели, он говорил глухим и робким
голосом...
— Но поэтому-то мы и просим вас, messieurs: выскажитесь! дайте
услышать ваш
голос! Expliquez-nous le fin mot de la chose — et alors nous verrons… [Разъясните нам суть дела — и тогда мы посмотрим…] По крайней мере, я убежден, что если б каждый помещик прислал
свой проект… mais un tout petit projet!.. [совсем маленький проект!..] согласитесь, что это
не трудно! Вы какого об этом мнения? — внезапно обратился князь ко мне…
«Правда ли, правда ли, мама, — спросила я ее, — этот бука пахучий (так я звала Ивана Матвеича) мой папа?» Матушка испугалась чрезвычайно, зажала мне рот… «Никогда, никому
не говори об этом,
слышишь, Сусанна,
слышишь — ни слова!..» — твердила она трепетным
голосом, крепко прижимая мою голову к
своей груди…
— Чудные вещи
слышу я!.. Чему и кому верить?.. — произнесла Анна Иоанновна, качая головой; потом взяла бумаги из рук Эйхлера, читала их про себя, перечитывала и долее всего останавливалась на мнении Волынского, которое состояло в следующих выражениях: «Один вассал Польши может изъявить
свое согласие на вознаграждение, но русский, храня пользы и честь
своего отечества, как долг велит истинному сыну его,
не даст на сие
своего голоса».
Услышишь голос ее позднее, там, где и цари предстают на суд верховного владыки и отдают ему отчет в делах
своих; но тогда уж будет
не время.
Философ, почесывая слегка за ухом, вышел,
не говоря ни слова, располагая при первом удобном случае возложить надежду на
свои ноги. В раздумье сходил он с крутой лестницы, приводившей на двор, обсаженный тополями, и на минуту остановился,
услышавши довольно явственно
голос ректора, дававшего приказания
своему ключнику и еще кому-то, вероятно, одному из посланных за ним от сотника.
— Э, э! Теперь так вот ко мне зачал жаться!.. Что, баловень? Э? То-то! — произнес Аким, скорчивая при этом лицо и как бы поддразнивая ребенка. — Небось запужался, а? Как
услышал чужой
голос, так ластиться стал: чужие-то
не свои, знать… оробел, жмешься… Ну, смотри же, Гришутка,
не балуйся тут, — ох,
не балуйся, — подхватил он увещевательным
голосом. — Станешь баловать, худо будет: Глеб Савиныч потачки давать
не любит… И-и-и, пропадешь — совсем пропадешь… так-таки и пропадешь… как есть пропадешь!..
Во время сенокоса у меня с непривычки болело все тело; сидя вечером на террасе со
своими и разговаривая, я вдруг засыпал, и надо мною громко смеялись. Меня будили и усаживали за стол ужинать, меня одолевала дремота, и я, как в забытьи, видел огни, лица, тарелки,
слышал голоса и
не понимал их. А вставши рано утром, тотчас же брался за косу или уходил на постройку и работал весь день.
— Афанасий Матвеич! — взвизгнула Марья Александровна каким-то неестественным
голосом. — Неужели вы
не слышите, как нас срамят и бесчестят? Или вы уже совершенно избавили себя от всяких обязанностей? Или вы и в самом деле
не отец семейства, а отвратительный деревянный столб? Что вы глазами-то хлопаете? Другой муж давно бы уже кровью смыл обиду
своего семейства!
— Если, наконец, — продолжала она задыхающимся
голосом, — если б, наконец,
не было меня подле нее, и если б вы запугали ее словами
своими, и если б бедная сама уверилась, что она виновата, если б вы смутили ее совесть, душу и разбили покой ее сердца… боже мой! Вы хотели выгнать ее из дома! Но знаете ли, с кем это делают? Вы знаете, что если ее выгоните, то выгоните нас вместе, нас обеих, — и меня тоже. Вы
слышали меня, сударь?
В общей камере он жил среди двадцати человек, как будто был один, никого
не видел, ни с кем
не говорил и всё так же мучался. Особенно тяжело ему было, когда все спали, а он
не спал и попрежнему видел ее,
слышал ее
голос, потом опять являлись черные с
своими страшными глазами и дразнили его.
Первый месяц тюрьмы Степан
не переставая мучался всё тем же: он видел серую стену
своей камеры,
слышал звуки острога — гул под собой в общей камере, шаги часового по коридору, стук часов и вместе с [тем] видел ее — с ее кротким взглядом, который победил его еще при встрече на улице, и худой, морщинистой шеей, которую он перерезал, и
слышал ее умильный, жалостный, шепелявый
голос: «Чужие души и
свою губишь.
Я
не могу сказать, отчего они пели: перержавевшие ли петли были тому виною или сам механик, делавший их, скрыл в них какой-нибудь секрет, — но замечательно то, что каждая дверь имела
свой особенный
голос: дверь, ведущая в спальню, пела самым тоненьким дискантом; дверь в столовую хрипела басом; но та, которая была в сенях, издавала какой-то странный дребезжащий и вместе стонущий звук, так что, вслушиваясь в него, очень ясно наконец слышалось: «батюшки, я зябну!» Я знаю, что многим очень
не нравится этот звук; но я его очень люблю, и если мне случится иногда здесь
услышать скрып дверей, тогда мне вдруг так и запахнет деревнею, низенькой комнаткой, озаренной свечкой в старинном подсвечнике, ужином, уже стоящим на столе, майскою темною ночью, глядящею из сада, сквозь растворенное окно, на стол, уставленный приборами, соловьем, обдающим сад, дом и дальнюю реку
своими раскатами, страхом и шорохом ветвей… и Боже, какая длинная навевается мне тогда вереница воспоминаний!
[Эй! поторапливайся, негодяй… (франц.)] — закричал он сердитым
голосом, осадя
свою лошадь; но Рославлев, казалось,
не слышал ничего и стоял на одном месте как вкопанный.